Ecrire la vie d'un homme, ce n'est pas narre ses faits et gestes, mais inventer son ame.
Написать жизни человека, это не значит житие его факты и поступки, лишь найти ее душу
Joseph Delteil. "La Fayette.
Как бы не развязывать "загадки Волнового" и его внезапно смерти, развязка будет проста. Загадка смерти в этом случае была загадкой. Хоть бы он даже сам нажал кур револьвера, оружие вложила ему в руки та самая, гигантская, роковая "сила — как он ее называл Бога — какая уничтожали его по жизни, которая забила Чупринка и Михновского, свела в раннюю могилу Шевченко и П. Грабовского , сделала сумасшедшим Гоголя, минуя массу других "Незваные воинов" пера: — Москва.
НЕ большевизм, как таковой, а Москва. Ота, "психологическая Москва", перед которой покойный искал спасения в "психологической Европе. Когда в полемике со мной, писал Хвылевой, что "когда надо будет, мы найдем место" таким господа "в штабе Духонина". Я ответил, что не си перспективы, что отвираються в Совдепии для рижнодумцив, самые страшные. Самая страшная и моральная смерть, которая жде там каждого, кому убеждения или чувства самоуважения НЕ Мобайл клянетесь на каждую букву ленинского Корана ".
Не думал я тогда, что скорее иметь такую трагическую иллюстрацию того утверждения; что между физическим и моральным смертью — Волновой выберет первую, как менее страшное ...
Так поняла, смерть Волнового перерастает рамки трагедии единицы, хотя бы и как выдающейся, перерастает рамки литературных споров, украинско-большевицьких позвив. Эту трагедию надо уместить в более широкие рамки далеко гризниших конфликтов, которые назревают не только на Украине.
Прежде всего загадка Волнового была та самая, которую зря силкувалися решить целый ряд его предшественников и современников Два компонента состояли на наше литературное "возрождения" — социальное освобождение плебс (Марко Вовчок — как репрезентативная фигура) и романтика народа, внезапно захотел "кандалы пирваты", романтика стихийная, как силы природы, абсурдальна, что захлиснувалася в наслаждению внезапно ощутить молодой силы (Шевченко, Леся Украинка, отчасти Гоголь) эти два первни — соединились в Волнового Его драма была в том, что его романтика НЕ видважилася — наперекор усвоен догмы — найти для себя своей материальной основания, а культ плебс — имел уже готовую "романтический" Клише (made in Moscow), которой опять не мог принять поэт.
Вот его романтическое "верую", с которым выступил в предисловии к "Этюд":
"Я знаете принадлежу к тому художественного направления, которое сегодня не в моде (уметь быть не в моде — в том целая натура волнового, натура борца, прокладывающей собственные тропы — Д.Д.). Я — простите за вольтерианство — я ... романтик. Я до безумия люблю небо, траву, звезды, задумчиво вечера, нежные осенние утренники, когда где-то летят огнянопери вальдшнеп, все то, чем так пахнет сумновитий край нашего пестрого жизни. Я до безумия люблю нежных женщин с добрыми, умными глазами, и я страшно жалею, что мне не суждено было родиться шикарным как леопард. И еще люблю до безумия наши украинские степи, где промчалась синяя буря гражданской баталии, люблю вишнею сады ( "садок вишневый коло хати"), знаю как пахнугь будущие огороды нашей миргородской страны. Я верю в "загирню коммуно", верю так безумно, что можно умереть. Я — мечтатель и с высоты своего несравнимо наглости плюю на слинявий скепсис нашего возраста. Ну, и так далее. Словом, пусть живет! Да здравствует бессмертное слово!
В этой романтици — был зародыш всех поздних конфликтов, ибо была она в таком самом раздора с существующей скучной действительностью на Украине, как с действительностью 3-й республики романтика второй трагического оптимиста — Ги де Мопасана. который тоже кончил тяжелой смертью и который оставил нам "кредо", подобно "верую" Волнового:
"Мое зверским тело пьяние от всех наслаждений жизни. Я люблю небо, как птица леса, как гасаючий вовк скалы, как серна глубокую траву ... Как они — люблю землю. Я люблю зверским и глубокой любовью все, что живет ... все: дни, ночи, реки, моря, вьюги ... утренние зори, взгляд и тело женщин ... Радости, охватывающие меня, когда ... я виддаюсь брутальним силам мира ".
Когда сорвались как бешеные по цепочке эти" грубые силы света ", когда вибухла мировая война, затем революция против царату. Хвылевой было 23 года. Что удивительного, что его душой завладела романтика коммунизма? Правда, он мог — как много — оказаться и с другой стороны баррикады, там, где новая казачества заключала военным шиком повозки, чтобы мушкетамы навстречу Мессию с Востока. Там было много таких же "мечтателей", как Хвылевой Но — увы — была там и "скепсис", на которую он хотел "плевать", и — главное — той "безумной веры" — которой стремился — сначала таки было больше у сторонник позднего Мессии ... (Мы же "не фанатики"!), совместной — "греко Восточный", как и "восточного" царя, а позже — восточного Рима, — в который горнулися все славяне и все (телом и душой), рабы — не тянули его в том направлении? Стать новым Лютером против московского Рима — на то Хвылевой не имел силы, а может думал, как Кулиш, что его народ, хоть таив в себе безграничную силу, но "был bellua, был зверь без головы". "И потащило то все до Клязьмы и Москвы ... Тяга и Николай Хвылевой.
То, что сунуло с Севера (для него) "гремела, рождалась молодая эпоха ... Бежали ветры с Востока — осторожно и тревожные. И тогда в аулах моей голубой Савойя стоял гул ... Гремела наводнение и бежали мутной воды в неизвестную даль "За мутным водами, что неслися в неизвестную даль, ввижалися ему горизонты" загирньои коммуны ", как Гоголь — нечто величественное на пути, которым гонила российская" Тройка ".
Да так самое, как на автора "Мертвых душ", напал на него сомнение, на него, более чем кто жаждал веры как для Гоголя — "холодом" и "Метелица" веер с далекого севера на Полуднева романтика Он принимал чужого Мессию , но чтобы тот не потолочив его "вишневых садов" — коло хати, не круг колективистичнои двора, он мечтал о "слобожанские полки", о "шведские могилы", "одеждах багряных колокола" и "степи"; он хотел революцию органично випровадиты с романтики своей земли, не понимал ее как оторванные схему. Коммунистическую Украину представлял себе как "архипелаг жилищ" К украинской "контрреволюции" обращался с военным манифестом, что "мы — вы", только с другим "содержанием", но все таки — "вы ", дети одного" контрреволюционных "или коммунистического, но поселенцу народа ... Москва эту формулу отвергла, ибо осилисть — это идеал" буржуазии ", и так в нем зродився сомнение.
Романтика Волнового, как и вообще украинская, могла ширяты высоко, но выходила таки не с неба, а из грешной земле, овеянная ее чаром, любовью к ней, надихана глубоким патриотизмом, все равно в какую красок закрашена как у французов — Ф. Р. Шатобриана, Ф. Берса, в БЕРАНЖЕ — их патриотизм крепко связан с природой "сладкой Франции", как в Барреса с курганы его Лотарингии, ( "инстинктом земли"), как у Киплинга, которого весь пафос является пересякнутий соленым запахом океана, — так у украинцев все чистое и большое — вытекало из прочного связи с природой их страны. То ли у Гоголя, то ли у автора "Марка проклят", или в Рильського с его "Чумак" — над всеми мыслями владычествовал степь, как море над мыслями англичан — тех пивпиратив, пивбудивничих империи. владычествовал и над мыслями Волнового тот же степь, его "Голубая Савойя", ее "аулы", целая романтика степи, так несправедливо и так глупо окрещенный именем бандитизма красными и черными Хлестаковимы интернационализму.
С географии следовала геополитика; прошлое, настоящее и будущее своей страны совмещал Степовик в одну синтеза — синтеза воина, но и земледельца одновременно Что Хвылевой к земледельца причепив наклейки красную, это дела не очень изменило. И как раз — этого идеала осело расы, не знала преемника империи Чингиз-хана, Москва. Психика северных месиянцив — была психикой кочовника, номада С ничем, а тем меньше с землей — не связана, и патриотизма земли не понимая. "Голубя Савой", "вишневый сад"? — это все было для конным "с раскосимы И ничего глазами"? вожделенное предмет добычи, не Культивация Его вкус был другой. Чингиз-хан повчав своих атаманов: "Нет, наслаждение и счастье человека в том, чтобы згнобиты упрямы врага, вырвать его с корнями, гониты побежденного впереди себя, отнять у него то, чем он владеет, видеть в слезах глаза тех, кто дорог ему ..., Сжимать в объятиях их дочерей и жен "." вырвать с корнем "... ли это и не была практика Москву? Или это не был тот "вывод" — "Вывод" — конечно стосований Москвой в завоеванных ею землях, когда "выводили оттуда наиболее известных и опасных в середину московской области, испытанный способ государственной ассимиляции, которая с корнями уничтожали местный сепаратизм "Тот" вывод ", эти традиции страшной старины отжили на большевицький Украине, их видел Хвылевой:" вырвать с корнем "," отнять то, чем владел "- вот был идеал счастья номада, такой далекий от идеала того, кто сидел на земле. "Видеть в слезах глаза тех, кто дорог ему" ... Поэтому, хоть и видел Хвылевой в глазах матери "две хрустальни Росинка", но — обряд приступлення к новой номадськои веры выполнило, и мать свою (хоть только в повести) расстрелял ( "Я — романтика"), ибо было это — единственная дорога к загирних озер неизвестной прекрасной коммуны ".
Любовь к степей и земли ... Что знал об этом татарин, который гасав в монгольских песках, ныне под палящим солнцем Туркестан, а завтра помчить против русичей, на их поле? Какого пидсоння и какой страны может он быть патриотом? Они все ему дальние, или — все близкие, поэтому Блока в "Скит", которые любят все страны и народы, чтобы с чрезмерной любви задушить их в своих "тяжолих, медних" лапах "Россия встала с мишанины народов, которые долго были войовникамы и кочевников, и не совсем еще забыли лагерный жизни" Столица России — это не была столица народа, а штаб армии. Страны не было, был властитель, "одно слово того обладателя викоринюе человека как некое дерево, вырывает из родного края и бросает на край света". Как эти номады могли допустить любовь к тому краю, к "архипелага жилищ ", когда она затрудняли это" искоренение "?
кочевников знает одно лишь привьязання — не до земли, лишь до своего хозяина, к его организации, если он хочет собрать в воображении воедино свой Улус, в его мнении становится лиш хан и тот аппарат, которым он держит в руке подведены народы Его лиш он любит, и еще — "поэзию" руины и шум, лет в новые просторы Это же ханы вместо общего патриотизма, набросили на подведены народы огромную сетку "ям" (почтовых станций) от Киева до Каракорума, отряд из "Ямщик", "Колокольчики" (колокольчики), с их глупцом летом. Вот что вязали в кучу татарский Улус, не совместная язык, не культура, природа, НЕ земля, не сады. "Яма" — "Ямщик" — это символы империи Чингиз-хана, Николая 1-го ( "фельдегерамы") и Сталина ( "партийные мандаты" и "командировкы"). Недурно еще Гоголем ввижалися — как символ России — безграничные просторы и "завияни Метелиця почтовые станции", недурно Россия в его воображении "розлиталася" как-то никакой идеей не связаны так, что ее нельзя было "собрать в одну целость"; что — как воспоминание "оставался в голове только станции и ветчины "- эти накинуть сверху Аркан, которые вязали все Улус хана в одну целость, когда не было связей унутришних языка и патриотизма; недурно символом России была для него" Тройка ".
ли не был продолжением этой "тройки", этих гонок, этот круглый коммунизм? Тот самый "Колокольчики" — "Однозвучно звенит калакольчик и дорога пилитса слегка", "Айда, Тройка", "Ямщик лихой, целое это — от татарских времен культивированная в литературе русской и в политике упоення цыганском поэзией, с ностальгией пространств, с "ухарством" диких монгольских рейдов, чтобы там, где ступит нога кочевников — не росла трава?
И когда вы читаете, например, описание действительно татарского рейда на современную нам Украину такого Бражньова, то даже не национальная ненависть прозирае оттуда до тех "вишневых садов" хозяйственного гречкосия (так дорогих Волнового), а просто злоба розбишакы-кочевников к процудента, которым он сам никогда не попадет быть.
Злоба северного варвара к ослепительно солнца и плодовита земли Богом благословенной страны, которой единственное в глазах его предназначение — стать добычей номада, хвилевим пристановком для дальнейшего чвалу ( "Украина — плацдарм мировой революции").
Разве не Брыных этот мотив в русской поэзии и литературы, у Пушкина ( "богатство" и "необозримие поля" Кочубея) в Ал. Толстого ( "край, где всьо абилем дишет" — и где много можно зрабуваты), Успенского и в других? "Туда, туда несусь я всей душой" — на Украину неслися Толстии, Горького, а перед ними "байстрюкы Екатерины", что на ней "саранчой сели", а за ними — Муравьева, Скрипник А партия, на которую молился Хвылевой — потихоньку и полегеньку превращалась в обычного себе "собирателя земли русской "(" вальдшнеп ") — и не русский ... Как тут было не зродитися сомнениям?
Эти" собиратели "- перечеркнула его природу, его традиции, его романтику, перечеркнула его понятия о жизни, мир, жену.
Ее он представлял не так как наследником Чингиз-хана: "Сжимать в объятиях дочерей и жен" врагов ... Кто читал Гоголя, тот знает, что на это позволял кодекс обычаев украинского пидсоння, но — не шум против воли. Волновой любит (как пишет "нежных женщин", — не "девиц-кавалеристив" и "батальонерок", не "вамп", если эти последние задолго гасалы ему на спине, философ Хома, довольно неучтиво сбрасывал их в траву. Северного садизму НЕ признавал Хвылевой ни в политике, ни в любви, но и не снижая эротики до половой аппетита, до "стакана воды" ... Не зносив, "парикмахерськои пошлосты" в отношении к женщине.
Когда его идеал является Горпина, он ее называл Бянкою, "потому что это фамилия романтичнише" ( "сентиментальный история"), как Гамсун, что называл свою любовь выдуманные именем Иляяли ( "Голод"). Бянка или Мария, и радостная Мария "(в" Слове "), которая "кладет на мое чело свои душистые кучеряшкы", которая "пахнет как юность, как безграничные дороги в прекрасный, неизвестный край", которая прогоняет его мнения "об осени". Он не зносив ни северной розпасанности, ни аскезы.
Этой аскезы просила его север — и в писательства, и в частной жизни, и в политике, как для отца Матвея — злого духа Гоголя — все живое у автора "Вечеров" — было от дьявола, было "языческих красотой", было чортивськимы наслаждениями тем, чего надо было виректися, когда кто хотел идти по московскому Христом, — так и для большевицьких Матюха — целая разнообразие таланта Волнового, целый его размах — было что-то от "буржуазного" люципера, чего надо виректися, чтобы идти по "красным" Мессией Но где мог в себе найти аскезу тот, кто вырос под Полуднева спека своей гарячкокровнои и дитиннои страны? Зачорне было там небо и заяскрави звезды, которых не знала туманные Гиперборея Под его пидсонням могли родиться НЕ протопопы Аввакум, а Магомет, фанатики, но на свой образ.
"Московская сила роковая, жестокая" — ставляла свои притязания. Быть вечно на коне, смотреть на слезы своих близких, помогать наездников забирать то, что им не принадлежало; задушить в себе все, что помогало его земли ставить сопротивление номадови — крипкисть связей национальных (патриотизм, привьязання к своему, любовь земли) или родственных (мать, Мария), все органические связки старого традициями и культурой народа, не допустить к никакой своей синтеза. Синтез была лишь одна — послушание, послушание доктрине, которая еще не знать — была ли доктриной "загирньои коммуны", или — Ивана Калита ...
Так начался у него перелом, который переходил своего времени и Кулиш, когда бросал свои скверно стихотворными, но блестящие содержанием памфлеты в лице "обманщици" Москвы; перелом, который переходил Гоголь, когда спрашивал в письмах к приятелю — кому и почему мы жертвует всем? "Он перешел к сатиры на новый" центр всесоюзного мещанства "(филистерства) — на витворений тем центром — быт, духовые творчество, идеалы. Стал опозиционистом, потому что люди его типа "не могут быть не опозиционистамы. Ибо действия они принимали сквозь призму своего романтического представления о мире "(" вальдшнеп).
Целый новый быт появился в "серой, скучно и роздериротазивотний казьоншини" новодекретованого раю Его ентузиястично-одностороннее "Я" — розкололося. А "красным" прокурорам отвечал: "Когда ты революционер, ты не раз расколет свое" Я ". Когда же ты обыватель (филистр) и служишь ... в каком департаменте, то хоть ты объективно и имеешь тенденцию быть царем природы, но субъективно — ты гегеливський герой. Дело только в том, быть ли тебе Акакием Акакиевичем или Держимордою. Ты имеешь выбор! "Такая была дилемма среди того" нового "быта — быть палачом или катованим Для идейного, не мушеного энтузиазма, которым горел 24-летний Хвылевой — не осталось места. Зато ярко вставал ему неразгаданных конфликт перед глазами — мижкласовий или межнациональный ибо когда Россия осталась — как и сто лет назад — страной Акакиевичив и Держиморд, — то разве не является классовый первень подрядных против первня национального А коли так, то кому и почему "жертвовал он, борячись якобы во имя классовой основы всех тружеников, а в сути вещи во имя преемников Иванов и Василий и других "Собирателив" чужих земель?
Тогда не только "красный быт", но и партия стала перед ним в другом свете. "И вдруг с ней нельзя, — но и не рвать нельзя "Он видел, что" с размаха (революционного) ничего не получилось ": станув" на идиотичним распутье "(" вальдшнеп ")," шел в никуда, без мысли, тупой пустоты, с тяжелым весом на своих сгорбленные плечах "(" Я — романтика ") Тем временем выходом из этого" никуда "- как и для Гоголя — стала для него сатира на новый быт, сатира на партийных Держиморд, сатира — злобна как Щедринська и глубокая — на всех тех, "сукиних сыновей", которые "съели революцию", которые видерлы ему идеал из рук, сплюгавилы его и, заболоченных, бросили под ноги банде експлуататорив обольстительных идеи.
Он отвергал и политические и социальные ( "новый быт" скрижали "всесоюзного мещанства" — во имя полноты человеческого "Я", как он это сформулировал в своем романтические манифесте Так же во имя этой самой индивидуальности, — начал он наступление против капрализации литературы. Снова, в той капрализации не было ничего для России нового. Партия — осуществляла лишь завещание покойного полковника Скалозуб ( "Горе от ума"), который хотел всем писателям — дать "фельдфебеля в Вольтера"), сформировать из них батальоны , чтобы машерувалы где прикажуть. Так что и здесь, как в области политико-социяльний и бытовой, так и в духовом творчества, подчеркивал Хвылевой момент индивидуальный — против закон большинства! и числа.
* * *
Вот как — под диктат из "центра" — сформулировал задачи советской литературы противник Волнового, старейшина "просвитянства" С. Пилипенко: в литературе девизом должно быть — "масовизм" Что значит "масовизм" Это значит, что "наши произведения должны быть массовые, рассчитанные на широкие массы читателей, рабочих и крестьян. Должны быть простые без упростительства, художественные, нимало цяцьовань, писаться простым языком без вульгаризации и примитизации "Литература — это" процесс, где участвуют целые массы литературных сил от наивысших своей квалификацией ... до самых низких, к художественной продукции робселькорив, участников стенных газет и рукописных журналов. Вся эта литературная масса является мощным культурным фактором "." Вот квадратура круга, с которой не мог не смеяться Хвылевой. Писать "просто и остроумно для неграмотных массы и — одновременно — по-искусно! Дать архитвир для" лучших ", но — без примитивизации! — На эту гениальную мысль могли упасть только ученики Л. Толстого (и некоторые галицкие критики) Это же Л . Толстого мнения, что "большинство всегда понимала ... то, что и мы внимательны высшим искусством, как сказку и народные песни ". Это же яснополянського мудреца мнение, что" песня баб (сельских) была истинным искусством ", а" соната Бетговена была лишь неудачной попыткой искусства; что форма искусства "должна быть такая, которая была бы доступна всем людям ... простотой выражения ".
Борясь за свободу индивидуальности и максимум ее творческой мощи — Волновой снова на своем пути стринув того самого врага: Москву с ее" большинством "всенивелюючу овец, как основы не только политического, но и духового жизни, основы, поддерживаемую на чужой слову родными Акакиямы и Пилипенко. Они хотели продуцировать писателей сериями, как тракторы. "Писатели протестуют против права, которое себе предостерегает революция, розпоряджаты их творческим силам? Они думают, что писательства это дело частное! Так нет, оно всегда было клясовою делом, коллективной ... Дураки или невежды являются те, которые не понимают того". С капрала от литературы стринувся недавно один писатель Запада, и они вырвали у него такие слова: "Я человек Западной Европы и я горд на свою индивидуальность и горд на свой интеллект ... Для меня российское обожання массы как единственного материала для художественного творчества является атавистична вокруг, творение пересичносты, которая из ревности к гения, бросается на лоно голь ". С тем же задором против масовиму выступил и Хвылевой. Когда ему закинули, описывающая виимкових героев и выемкой переживания, он цинично ответил, "А что же описывать? Всякую Сволочи ... только потому, что она называется коммунистами?" ( "Синий ноябрь). (Как увидим, в этом ему всегда мелочная мстива — Сволочи НЕ подарила). Он не был против того, чтобы строить литературное возрождение страны "на аморфный массе", на "безграмотным", "графоман", равняться на некультурну массу. Очередным заданием является создать "ударную идеологическую группу. Его "ставка на качество", не на количество. Ибо каждая кляса, в том числе Пролетарская, творит свое искусство через свою более-менее талантливую молодежь и никак не всем вообще ".
А образцов — искать в большой литературе Запада. На нее "взять курс", и "во всяком случае не на московскую Это решительно и без всяких оговорок. От русской литературы ... украинская литература должна как мога быстрее бежать. Ибо русская литература веками зморою тяготело над нашей психикой, приучая его "до рабского подражания. Но, когда мы берем курс на захидньо-европейских писательства, то не с целью припрягаты свое искусство до некоего нового заднего воза, а с целью освежить его от задушливои атмосферы назадництва ", чтобы научиться" гореть необычайным светом ".
На эти мечты — "красный" "департамент дел" ответил недвусмысленный вето и приказом — обратиться на "масовизм" ... — Спримитизуватися и спростачитися.
"Масовизм", который душил его мильйоновоголовою зморою одинаковых Акакиевичив — в новим быту, — а в политике — десятки тысяч новых "сабирателив" чужой земли, который густой пелена трийливих газов ложился на его "голуби Савой "; который вкладывал ему в руки револьвер, чтобы убить свою мать, чтобы засеять пожелтевших листьями его" вишневых садов "- его безграничные дороги" в прекрасный неизвестный рай ", — этот самый масовизм положил свою тяжелую лапу на самое ценное в человеке, на что есть гордый каждый европеец — на его творческую индивидуальность и творческий интеллект. Как мог не збунтуватися против того? Как мог он не вспомнить затуманилим землякам своим, что на вершины человеческого творчества, куда ведут крутые и опасные тропы, речь не идет роямы и сотнями, только единородном, не демократично, лишь аристократических? Как он мог не вспомнить родным "масовикам", культурным становится нация не массовой муштрою, а добрым, культивированием сильных и способным?
В наивные (такой малороссийский!) Вере в лозунги интернационализму, он стремился внести принятой веры — некоторые свои, "местные" обычаи. Но Москва шуток не знала — вопрос сугубо или Трегуб Аллилуия — было грозным вопросом жизни и смерти. И — смущен — спросил он себя: "Неужели я лишний человек потому, что люблю безумно Украину?" Подобно, как А. Лесной — мудростью, чтобы жилось лучше, нам, крестьянам, надо умереть? " Они готовы были к кровавых жертв на алтаре революции, но и думали, что — для задокументовання лояльности — должны прежде всего запхаты чем в грудь собственной страны, либо — как говорил Антоненко-Давидович — "стрелять в позавчерашней самого себя"?
Такие вопросы привели Волнового — сначала до больных решительного — разрыва с красным Исламом. Он стал в оппозицию: "сабирателямы земель"), к "красной" духовой творчества (с "масовизмом" и с "Скалозуб"). Но это было лишь — "против". В чем было его — "за"?
Были и "за" — баламутне, но пересякнуте непоколебимой волей оказаться назверх. Это был "азиатский ренессанс" — "эпоха европейского возрождения плюс несравнимо бодро и радостное греко-римское искусство. Это был ренессанс — под влиянием коммунизма — азиатских народов и — в первую очередь. Ибо только пролетариат образует и соответствующие условия к возрождению молодых наций ". Уже вот подчеркнутое лозунг звучал некоммунистической. А еще меньше — вывод из него — "дерусификация пролетариата" на Украине, что сразу давало антимосковское острие его положительном программу. Пролетариат — это город. Он любил город, но — не чужое. На Украине — "город — большой, но не велико, забыло свое Слобожанское рождения" ( "Редактор карточки"), оторвалось от грунта, который должен вернуть, чтобы взять провод нации, которая рвется к новой жизни, ибо в крестьянской кляси ( "просвитянщина"!) — зневирився. "Я. ... я люблю огород не так как другие, потому что город-это Сервантес Сааведра Мигуель где, потому что в битве при Лепанто, потому что в плен к Алжирский пиратов (" Слово ") — потому, что понимает город не как его коллеги — как произведение сатаны, от которого надо бежать, потому что только в городе родяться Сервантеса и другие гении духа; лишь оно является центром политического могущества ( "Лепанто") и больших свитовоисторичних почин (Африка и вообще заморские колонии Европы). добыть это город для нации, а потом, под руководством новой (городской) клясы: во-первых "ошарашиты" "по башке российского мещанина", во-вторых — украинизация "в результате непобедимой воли 30-мильйоновои нации", чтобы (пролетариат или нация? ) могли "исполнить свою историческую миссию, чтобы начать" гореть необычайным светом ", в-третьих -" когда этого не понимает русский мещанин (то есть партия, ибо большевицька Москва, — "центер всесоюзного мещанства" — Д. Д.) то наше боевое задание ... помочь ему ", его" наконец убедить ... что все равно ему придется передать "бразды правления" в более "определенные руки", что "все равно он скоро ... принужден будет капитулировать.
Так уже было несколько отчетливее В том бринилы нотки НЕ интернациональной, лишь — национальной революции "возрождения молодых наций" Это был бунт. Он и теперь за "красное", но "под красным мы понимаем ничто иное, как символ борьбы ". Романтик застеригаеться, что в алгебраические формулу" борьбы, он вложить свой конкретный смысл, не тот, "разрешенный" цензурой "в свое время национальные войны были революционным, красным зьявищем в истории" — и теперь в Азии, но ведь "мы" переходим "азиатский ренессанс", значит ... На вопрос, является ли это мессианство, отвечает гордо, да. Правда, не мессианство гопакивсько-шароварницькои неньки ", но и не" деревянной калуцькои машуткы "Его" будущий Аттила "" повесит на гилляци не только Мазепе, но и Петра ( "Санаторийна зона"). Ему ввижаються "дикие замрияни степи, где Гаса тревога и неизвестность ", ему слышится" далек тупит фантастических коней "(" Заулок "). О какой революцию мечтает этот фантаст О пролетарское — Но ведь ее уже" съели сукины сыны "Но ведь он хочет "ошарашиты" "по башке" Советского мещанина! О желто-голубой? Он застеригаеться против этого, но — есть разные желто-голубые, есть те "шароваркы" ( "просвитяны"), но есть и те "настоящие версальци", как те монахини, которые вел на расстрел ( "Я — романтика") его alter ego из которых "не положил никакого произнесла нимало слова", которые "были искренние фанатичкы" ... Кто знает, что думает человек с расколоть "Я", человек , подобный его "фантастической страны, в разлета ... вдруг остановилась над безумно круче и задумалась?
смутное мессианство — азиатско-европейских, персидский-греческое, союз с "центром всесоюзного мещанства" — и борьба с ним, пролетариат — а вместе с тем "возрождения молодой нации", "по башке "тем, с кем идет в одном ряду, — все было поплутане и смутное, но была в том новая ответ на старые вопросы — кто (зукраинизований пролетариат) и что (собственное мессианство) На вопрос — как, тоже находим ответ, радикальнее , смелее и беспредельно широкую от тех ответов, которые пытались дать "просвитяны", с которыми боролся Этот ответ был в одном слове — Европа.
Хвылевой от времени, как начал писать, предавал поезде до той вимриянои и далекой Европы, в Испанию, которая была его "весенней мнением" Почему именно Испанию? Не потому, что родное видел в ней, с ее такими Сирковатимы Дон-Кихота такими Диканськимы Санчо-Пансамы? Может ли любил в ней ту домашнюю — не московскую — " фанатичная веру, которую имел в себе? А может видел вторую страну, которая (за Наполеона) — не так как Украина — сумела дать отпор Севера? Разве не той самой силы острой, сильной и красочно, в противенство к скучной, хотя и громадные, безумия ему силы Москвы, — не искал Гоголь в итальянской Кампании во втором своем отечестве? Испанию — крупнейшая светская, и Италия — крупнейшая духовая потуги средневековья — как раз они, как магнит, притягалы обе эти украинские "расколотые" души: одну , что ей мерехтилы "в борах тени средневековых рыцарей" ( "Слово — железных фигур, не зная веса, и второе — что мечтала о" железную силу энтузиазма "тех же веков (Гоголь -" О средних веках ")... Для одного средневековье было — "весенней мнением", для второго — "прекрасной молодостью. Для обоих — чем-то безжурним, светлым, одчайдушним и свобидним — всем, почему такой противоположностью была московская Север. В обоих сидел свой Тарас Бульба, но не Стенька Разин, скорше такой Уленшпигель с архитвору Де Костер, из рубенсивсько-рембрантивськои эпопеи фламандсього народа, для которого смех не был грех, который не знал аскезы и безумно любил жизнь. Жан Касс звиряеться: "Люблю Испанию, потому что она продуцирует маньяков. Она — резервуар страстным индивидуальностей" ... За то любил ее и Хвылевой, но и как символ Европы вообще. Он сетовал, что "нет у нас северной жестокости", в том видел корень трагедии своей страны. Здесь он был рупором своих современников, из которых одни (Гадзинський) сетовали, что нет в нас "свободы крици", второй (Коряк), что мы "адогматични", что нет у нас собственного "хочу" (Головко) и т. п Собственно все то, что не хватало его землякам, видел Хвылевой в Европе, в европейской человеку, нечто, что — как ривновартне — можно было бы противопоставить (вместо ничтожно "просвитянства") — той "северной жестокости", той "московской силе — большой , громадные, фатальный "...
Какой же Европу? Какую хотите: прошлые, современную, буржуазную, Пролетарское, вечную, переменная, Европу как идеал общественного человека ", одинаковое на протяжении веков, что является" собственностью всех кляс. Европа — это "европейский интеллигент", это "знакомый нам Чернокнижник из Вюртемберг, который показал нам грандиозную цивилизацию и открыл безграничные перспективы. Это доктор Фавст, если понимать его как пытливый человеческий дух", а "его социальный смысл в его широком и глубоком активности "... Это и было то, что он называл Бога "психологической Европа". Это было то, что видел в Европе (хотя, правда, в ее прошлом) Достоевский — "страстные веру в свой героический поступок, в свою правду, в свою борьбу". Ту страстные веру стремился Хвылевой застрикнуты нашей "адогматичности" и галушковий хитливости Этим "фавстизмом" думал забить у нас "мелко-буржуазную скепсис", привлечь землякам "утерянную в веках фанатично веру в прекрасное далекое будущее".
Он утверждает, что "историю делает не только экономика, но и живые люди ..." Культовые масовизму и идеальных рецепт на спасен людськости и рая — противопоставляет он смело жестом — культ человека, если хотите, культ ницшивськои надлюдины (и называет ее "гением"), вы дается надлюдиною не потому, что слишком, а потому, что " люди ", которые ее окружают — пигмеи. Он цитирует Плеханова: "великий человек видит дальше других и хочет сильнее он, герой, эта страшная сила, — и есть психологическая Европа, на нее мы должны ориентироваться. А "когда — кинчить он неожиданно — наши взгляды в данном случае помиритесь с сподиванкамы нашей же мелкой буржуазии и даже фашистов, то это вовсе не значит, что мы ошибаемся ... Поработить его душили та "московская сила". Теперь на ту "громадные силу" — нашел противоядие — "страшную силу" фавстивськои европейской человека. До этого человека подносил глаза усталости Кулиш, когда, картаючы земляков, протиставляв им Европу "князя Бисмарка и Льойоли" проводника "культуркампфу" против католической церкви и основника ордена Иезуитов Сейчас, — ту самую "психологическую Европу", независимую от суток и клясы. Волновой говорил глядиты на Европу своим "просвитянам", чтобы научились у нее самой важной вещи — "дерзания" (дерзкой отваги. Гоголь любил за то Запад, что он "не знает границ своим стремлинням", что эта примета есть как раз "основанием тех дерзких сильних страстей, которими исполнены европейцы". Наша нация терпит на культурное епигонство, "без российского дирижера наш культурник не мыслит себя, он способен только ... мавпуваты Он никак не может понять, что нация только тогда сможет культурно проявить себя, когда найдет ей одной присущий путь развития, который никак не может втямиты, потому что он боится — дерзать. Как это делается, покажет ему лишь доктор Фавст, Европа (хотя бы так же думали и фашисты с Шпенглер), где "так страстно верят в свою правду ... Те свои мнения специально в "вальдшнеп" перенес Хвылевой из круга культурных идей в круг идей политических.
Это было уже максимум того, что он мог сказать. Это была последняя точка над и; был удар молотка, трапляе гвоздь прямо в головку. Этим решительно пирвав не только с партией, не только с Москвой, но и из Малороссии, "просвитянщиною". Как многие из его предшественников, сначала он думал впхаты свою страну, "родные элементы в рамки чужой синтеза, дать им чужую корону Под крыльями той синтез — розцвитатимуть и свои ценности — свои" Вишня сады ", — в которых вродився Шевченко," как гениальный Леонтович в сорняках моего степного края "(" Слово "), свои Марии, свои, которые бродят в борах, средневековые рыцари, из которых потом встанет чрезвычайный" азиатский ренессанс. Но действительность заглузувала с его химерами. показала, что есть — одна дилемма, или создать свою синтеза из своих элементов, либо — когда примешь чужую — она стопче твои сады, зашли Шевченко, расстреляют Марию и Леонтовича, "рыцарям" припечатае клеймо бандитизма, народ сделает племя фелахив, жителей Улус большого хана, оспалих, ленивых, покорных гоголевских крыс. Вот тогда собственно сделал свое открытие — что перед залил номадськои Севера — спасет его "голуби Саво
Вид на удивление хороший, особенно если принять во внимание, что последний раз я был на море где-то в середине 90-х.